В данной статье Жан-Мари Робин – один из наиболее известных современных теоретиков и практиков гештальт-подхода, вице-президент Европейской Ассоциации Гештальт-терапии – обсуждает современное состояние метода.

Гештальт-терапия – это теоретически-методологическая система, составленная из психоанализа, Гештальтпсихологии и феноменологии, включающая определенные понятия близкие экзистенциализму. Эти разные составляющие, доставшиеся нам по наследству, собраны в новой форме, которая, очевидно, кажется нам ясным, логичным и содержательным гештальтом.

Мы все знаем, что даже определение Гештальта включает в себя тот факт, что свойства единого целого, системы, отличаются от суммы свойств ее составляющих, но что любая система наполнена определенными характеристиками своих составляющих, определяющих ее. В то же время, мы знаем, что эта единая система не является независимой от элементов, которые играют решающую роль в ее образовании. Я полагаю, что особо интересным является определение способа, при помощи которого эти элементы объединяются, потому что именно в том, как они объединяются, заложена основа нашего настоящего, которая, в свою очередь, дает проекцию на будущее.

По сути дела, существует принцип накопления и усвоения. Теоретический и методологический прогресс редко происходит на основе основе отказа от уже имеющегося опыта, а, скорее, на основе его использования, его нового понимания, его критики, учета его недостатков. Учитываются любые мелочи, забытые предшественниками. Это усвоение, на самом деле, диалектично и находится как теоретическом, так и практически-методологическом. Диалектический подход подразумевает конфликт расхождений и не ставит своей целью их объединение любой ценой, тем более, если эти расхождения происходят на на ранних этапах развития системы.

Этот подход создает некоторое напряжение: мы все знаем о тех трудностях, с которыми столкнулся Бинсвангер при изучении психоанализа в рамках феноменологии, мы знаем об «анафемах», наложенных Гештальт-психологами на основателей Гештальт-терапии, присвоивших себе некоторые из их концептов (например, гуманизм, результат принятия психиатрией и психотерапией идей Экзистенциализма в XX веке).

Известны способы познания психологического через биологическое и биологического через психологическое, социологического через психологическое и наоборот. Каждая дисциплина стремится подарить миру всеобъясняющую систему, которая, при правильном понимании, не сводилась бы лишь к обедняющему редукционизму.

Итак, некоторые теории познания конца XX века предлагают нам понятие «комплексного мышления». Говорящий «комплексном мышлении» подразумевает существование «комплексного объекта», т.е., объекта, расположенного на пересечении нескольких различных проблематик. Человек обладает превосходством и, как следствие, высшим положением, психотерапия же достигает своей значимости благодаря многочисленности задействованных в ней областей знания: от речевой до эмоциональной, от телесной до общественной, от области взаимодействия до духовной, от экономической до исторической, от инстинктивной до высшей психической…

В эпоху, когда речь еще не шла о «комплексном мышлении», Перлз и Гудмен уже на ранних этапах развития Гештальт-терапии ставили вопрос о необходимости «рассматривать каждую проблему в рамках социального, инстинктивного и физического», даже, если оказывается, что необходимо оперировать отдельными удачными фрагментами, т.е., извлекать ту или иную часть общего на время исследовательской работы, чтобы затем ее вернуть на о мышлении» место.
Общепринятое мнение об основе психологии, одной из «социально-биологических наук, использующей различные знания из области организм-среда» ограничивает ее специфическую область изучением «процесса контакта границ организма и среды».

Если мы принимаем это определение и ограничение области пересечения различных дисциплин, то это означает, что для получения необходимого или предположительно необходимого для занятий психотерапией количества знаний, нам необходимо будет обратиться к другим дисциплинам и диалектически интерпретировать их вклад, учитывая специфику нашего собственного.

Для того чтобы обнаружить комплексность, необходимо сначала устранить основное расхождение, введенное Декартом: субъект мыслящий (ego cоgitans) и объект протяженный (res extensa). Это расхождение, являющееся научной парадигмой с XVII века, разделило философию и науку, а также «изолировало друг от друга три основных области знания: физику, биологию и науку о человеке».

Чтобы устранить это расхождение, со временем появился другой прием: редукция, упрощение. От сложного простому, от человеческого биологическому или физиологическому, от психологического к инстинктивному или сексуальному и т.д.
В свою очередь, чтобы отказаться от редукционизма, всеупрощающего течения, по крайней мере, в его определенных формах, используется обратный «холизм», философия целостности, столь дорогая некоторым гештальтистам и основанная на концепции глобальности и совокупности всего сущего. Однако Перлз и Гудмен обращают наше внимание на некоторые слова прием: Курта Левина:

«Тем, кто предлагает изучать феномен совокупности особенно важно сохранять эту совокупность максимально всеобъединяющей. Истинная цель состоит в нахождении структурных свойств данной совокупности, выделении отношения, которые она поддерживает с дополнительными совокупностями и определении границ системы, которой мы занимаемся. Верное для физики высказывание, что «все вместе зависит от оставшейся части» в психологии не является истиной».

Итак, вне редукционистского анализа, холизма и глобализма, комплексное мышление (не отказываясь от «исследования простых элементарных частиц, расщепления системы на элементы, упрощения сложной системы» и, тем более, не «упаковывая неважно что, неважно как, но, упаковывая слишком хорошо», так, как это можно было бы сделать при помощи холистического упрощения) предлагает альтернативу, принцип расхождения и взаимодополнения которой, становится основой созидательного подхода.

Все упрощающие подходы должны подчеркивать случайность непредсказуемость любого события. Как нельзя лучше они нам демонстрируют повод для теоретизирования о случайности и т.д. Не станет ли наше обсуждение вопроса разговором об определенных психопатологиях или, точнее, описанием болезней. Упрощающие подходы не могут инициировать событие только благодаря своему превосходству: творчество, как событие, требует применения комплексного мышления и при этом всегда ускользает о нас, даже если некоторые из известных нам дисциплин способны сделать творчество объектом своего исследования. И не является ли восстановление способности к творческому приспособлению, т.е., к действию на границе контакта, одновременно конечной целью и инструментом Гештальт-терапии?

Это не пустое заявление и вы это понимаете лучше, чем я: вся теория Self, которая нам служит своеобразной теоретической отправной точкой, была создана на основе наблюдений «художника» в процессе творчества и ребенка в процессе игры. Функции Self, структурные части поля организм/среда, принимают участие в комплексных процессах контакта с чем-то новым, используя творческое приспособление. Фазы того, что многие из нас называют «циклом контакта», выделены их автором лишь как приближение к комплексному феномену творческого приспособления. Именно в таких понятиях Перлз и Гудмен рассматривают проблему «переноса».

Если Гештальт-терапия претендует на серьезную роль во внедрении всех жизненно необходимых приспособлений в контакте с новым, непредсказуемым, с событиями и людьми, то, пока она является теоретически-методологической системой, она не будет являться цельной и законченной. Чтобы ситуация изменилась, необходимо определенное пространство. Чтобы изменить что-то в состоянии любой проблемы, необходимо место для работы, промежутки, которые позволят поместить и усвоить новое, ячейки и пробелы для «маневров». (И здесь Гештальт-терапевты имеют несомненное преимущество, т.к. могут обратиться к современным работам, описывающим теорию хаоса и теорию беспорядка). Если теория и методология позиционируют себя как всеобъясняющие и всерешающие, то они лишь смогут добиться возвращения тревоги. А если обратиться к Фрейду или к Перлзу и Гудмену, то мы вспомним, что тревога означает проявление блокированного возбуждения, результат прерывания возбуждения в процессе творческого роста…

Обращая внимание на развитие теории познания в рамках гуманитарных наук в последние годы, и, в частности, на развитие психоаналитической мысли и практики, мы не можем не удивиться пророческому характеру Гештальт-терапии. Позиционируя феноменологию границы контакта как парадигматическую для человека, она сразу устанавливает фундаментальную последовательность между своей теорией и методологией. Вспомним, что что некоторые современные преминут подчеркнуть «теоретически-практический парадокс, самый основной для метапсихологической мысли: как происходит так, что в психоаналитической теории акцент ставится на индивида, его психический аппарат, практически закрытый для мира, внутреннюю реальность как первостепенную причину психического функционирования и детство, его детерминирующее, в то время как на практике анализ происходит в виде диалектичной работы двоих: аналитика и анализируемого? Это, как если бы теория ссылалась на взаимодействующую диаду, чтобы заложить мышление индивидуума».

Гештальт-терапия, подступаясь к комплексности благодаря концепции границы-контакта, наблюдает одновременно и причины возникновения, и развитие феномена, в котором проявляется самосознание, которое, в свою очередь, вырабатывает объединяющие и разделяющие связи между «Я» и миром.

Плюс ко всему, психоаналитикам, которых больше не подозревают в «инакомыслии», в процессе изучения истории психотерапии становилось ясно, что «понятие бессознательного, такое, каким его представил Фрейд, не казалось необходимым, что оно поднимало безвыходные теоретические проблемы и, особенно, направляло терапевтические усилия интеллектуализации». Еще одним шагом было формулирование гипотезы «внедренной в равной степени клинической психологией и проблематиками других дисциплин: роль, которую играет понятие бессознательного […] могла бы быть таковой благодаря животному началу в человеке».

Это говорит о странной фамильярности Гештальт-терапевтов! В своем последнем журнале Гудмен описывает, как в то время, когда он писал с Перлзом Gestalt-therapy , в его душе присутствовало «животное, которое перемещается, которое постоянно замечает новые явления и новые проблемы, чтобы им противостоять, которому нужно непрестанно реализовывать свое творческое приспособление: оно выбирает, внедряет, подбирает механизм, при помощи новое из среды будет приспособлено, не допуская разрушения которого гомеостаза».

После пятидесятилетней истории, истории богатой, но и обедненной веяниями, предлагавшими отказ от рефлексии и теоретизации, уступая место спонтанности и псевдо-экзистенциальным высказываниям, Гештальт-терапия, похоже, находит свою основу и обретает вновь пророческую значимость. Это «пророчество», названное так Гудменом, я бы обозначил термином «прототип», т.к. в некоторых отношениях, известная нам Гештальт-терапия еще содержит некоторые примитивные аспекты, которые нам необходимо развить в этой диалектике усложняющегося знания, о которой я говорил выше.

Здесь я сформулирую вопросы, от ответов на которые нам необходимо перестать уходить:

  • Требует ли наш психотерапевтический подход поддержки характерной антропологии?
  • Требует ли наш психотерапевтический подход поддержки характерной психопатологии?
  • Требует ли наш психотерапевтический подход поддержки характерной теории развития?

Некоторые из нас стараются разработать психопатологию, теорию развития или что-то еще, не затрагивая вопрос о целесообразности этой деятельности. Во времена Сократа и, вероятно, до него всегда было гораздо больше желающих давать человечеству ответы на вопросы, нежели желающих задавать их. Итак, согласно клиническому подходу в Гештальт-терапии, мне кажется, что разработке вопроса содержится гораздо больше смысла, чем в получении на него ответа, лишь фиксирующего гештальт…

Итак, если мы обращаем наше внимание на большинство попыток разработать гештальтистскую психопатологию, то приходим к выводу, что индивид в них часто (и ошибочно) рассматривается отдельно, даже если, как в DSM, подход претендует на многофакторность или подразумевает «то, что происходит на уровне отношений». «Индивид не может рассматриваться изолированно, если он в определенный момент вступает в отношения» и наоборот, соответствуя в этом подходу, ориентирующемуся на феноменологию, мы утверждаем, что граница контакта – первичный феномен и что именно он актуализируется в рамках себя и мира. Именно благодаря своей теории Self, которая определяет Self как «систему контакта», а не как структурное явление, шанс и некоторые претензии служить образцом Гештальт-терапия имеет будущего.

Если же психопатологический подход должен быть опробован в рамках Гештальт-терапии, то это может произойти только в процессе описания сгибания опыта (выражаясь терминами Бинсвангера), который может появиться на границе контакта. Это не означает, что работы по по современной клинике должны отойти в сторону и остаться без нашего внимания. Я иногда думаю, же без этого знания получалось совершенствовать знания о нарциссических расстройствах в последние 15-20 лет, ведь это имеет столь важное для нас значение. Разве это достаточная причина для того, чтобы ограничиться переводом знания, пришедшего из другого источника, при помощи словаря гештальтистских терминов? Разве это, скорее, не побуждает нас совершенствовать наше восприятие, принимать диалектический подход «комплексного мышления»?

Те аспекты психопатологии, которые я затрагиваю здесь, могут также улавливаться в рамках теории развития: в работах англо-саксонской школы, от Маргарет Малер до Мелани Кляйн, от Винникотта до Кохута, или также в более поздних работах Даниэля Штерна. Их использование гештальт-терапевтом может ВЛИЯЮТ странным…, практику любого психотерапевта, но как их в итоге свести вместе?

Высокая требовательность коренится, на мой взгляд, в нашем включении в перспективу поля. Как согласовать это единство поля организм/среда с неизбежным подходом к дифференцированному субъекту? Перлз и Гудмен заложили основу этой, но, насколько я знаю, никто до сегодняшнего дня не осмелился сделать этот подход более радикальным.

Феномен, на котором мы фокусируем свое внимание, называется «контакт». Контакт определяется как «осознанность (“awareness”) поля или движущий ответ».

Это включает в себя «аппетит отвращение, влечение и отказ, чувствительность, ощущение, манипуляцию, суждение, коммуникацию, борьбу и т.д.»

Первый опыт контакта (что следует хотя бы из этимологии термина) заключается в прикосновении, т.е. в единственном из наших пяти чувств, которое является «пассивным и активным», то трогательным, то чувствительным. Я могу видеть и не быть при этом увиденным, слышать и не быть услышанным… Но я не могу коснуться так, чтобы и меня не коснулись. Нечто среднее. Прототип модальности опыта «Я»/мир, границы которого принадлежат как одной стороне, так и другой. Они то четко разделяются, то сливаются.

Понятие контакта охватывает область опыта одновременно и более или менее обширную, чем отношения. Конечно, одна из форм контакта – межличностный контакт, а тогда и отношения. Но, превосходя свое название, контакт является первичным феноменом, который еще не подразумевает отношения, но указывает на теоретическое наличие не-меня, человека или предмета.

Пациент, цитируемый Изадором Фромом, обвинял своего терапевта в недостаточной поддержке. Для этого он садился на самый край кресла, совершенно не используя в качестве поддержки никакие из доступных ему возможностей окружающей среды…

Другая пациентка жаловалась мне на то, что она захвачена» и загружена» своим окружением, которое постоянно и бесцеремонно вторгалось в ее жизнь. Пока она рассказывала это мне, она совершенно не заметила, как луч света полз по ее лицу, ослепляя ее: ей было достаточно подвинуть свое кресло на несколько сантиметров, чтобы снова обрести минимальный комфорт.

Первые попытки установить с ними контакт кажутся нефункциональными, но богатство Гештальт-терапии позволяет нам использовать весь важный предыдущий опыт для развития любых межличностных отношений, особенно отношений Я-Ты, в диалогическом формате при наличии многих других между нами. Игнорирование первичности контакта привело бы нас к практике поведенческой психотерапии, другими словами, не основанной на опыте, даже если мы попытаемся придать ей вид гуманистического подхода.

В двух примерах нефункционального контакта, которые я описал выше, обнаруживается феномен, который я долгое время (и как мне теперь кажется ошибочно) называл «единством опыта». Я говорю здесь «ошибочно», т.к. я далеко не уверен в том, что мы можем здесь говорить о чем-то проверенном, в феноменологическом понимании этого слова. Все же все сходятся в определении единства в процессе” контакта организм/среда, и я осмелюсь уточнить в «структуре процесса», что окружение может являться либо человеческим, либо материальным. Впрочем, несомненно, необходимо показать роль Гештальттерапии в холистическом направлении в процессе выявления «унитарных» феноменов.

Сегодня, в рамках комплексной теории познания, на пересечении квантовой механики, голографической метафоры и теории катастроф, я более охотно подискутирую с Дэвидом Бомом о «имплицитном порядке». Вы знаете, что каждая часть голограммы в голографической «фотографии» содержит образ целого объекта: каждая часть содержит образ целого объекта, и чем больше будет частичка голограммы, помещаемая вами под лазерный луч, тем более полную информацию вы получите. Структура целого в некотором роде заложена в каждой части и во время эксперимента будет извлечена: «непрекращающееся движение, при котором целое «сворачивается» в каждую отдельную точку и где каждая отдельная точка заново «развертывается» в целое». Даже содержимое сознание каждого «развертыванием совокупности существования, физического и психического, внешнего и внутреннего?».

Квантовая физика сместила и механицистов и виталистов, демонстрируя, что материя, как и энергия, обладает «двойной природой в отношении того, как она проявляет себя: либо как частица, либо как поле, в зависимости от того, как она используется в рамах опыта». Фраза «то, как она используется в рамках опыта» означает здесь инструментарий для наблюдения и точку зрения наблюдателя.

Если рассмотреть терапевтическое поле в аналогии с квантовой теорией, то можно будет утверждать, что содержимое поля «корпускулярно» в том смысле, что оно содержит элементарные частицы под названием «терапевт» и «клиент» среди прочих частиц или, что оно носит «волновой» характер, т.е. обозначает определенное количество феноменов, которые я бы охарактеризовал как «феномены взаимодействия», за неимением более подходящего термина.

Чтобы выйти за пределы настоящей формализации нам придется опереться на имеющиеся работы современной теории познания, на мой взгляд, это совершенно не исказит гениальности основателей Гештальт-терапии, которые полагались (а иначе, как бы они оней узнали) на современную им теорию познания, т.к. интуитивно также стремились выйти за уже имевшиеся границы.

Учитывая все вышесказанное, мы можем базировать наши попытки подойти к рассмотрению терапевтических отношений в терминах поля на исследованиях, касающихся морфогенетических разделов, таких, какими их проводил, например, Руперт Шелдрейк. Термин «морфогенез» должен был привлечь внимание Гештальт-терапевта именно к нему, т.к. он означает приблизительно следующее: «рождение форм», а Гештальт-терапия, в свою очередь, позиционирует себя как терапия формообразования (Gestalten)… Эти неуловимые поля, основы форм, развития и поведения действуют причинным путем сквозь время и пространство, присоединяясь к частной системе, специфической структуре.
Концепция «морфогенетического позволяет приблизиться определенным феноменам поля, столь же разнообразным, как и регенерация поврежденного дождевого червя, строительство муравейника муравьями для более функционального планирования пространства, которое они занимают, увеличение способностей крыс к обучению в лабиринте вместо большого количества повторяющихся ситуаций, в которые они помещаются, а также (почему бы и нет) факт того, что ряд пациент выбирает определенного психотерапевта в удобный для них момент вместо решения определенной проблемы, которая прямо или косвенно их касается… Теории переноса и контр-переноса мне кажутся недейственными в вопросах осознания структур поля, к которым детские прототипы не имеют серьезного отношения.

Совокупность терминов и научный системный подход могут обеспечить нас средствами к постижению этой комплексной реальности, разворачивающейся в кабинете психотерапевта.

Вписывание Гештальт-терапии в рамки рефлексии теории поля неизбежно приведет нас к необходимости вновь ввести эмпатический подход или, если быть точнее, метод проникновения (Einfuehlung), от которого Перлз, возможно, немного поспешно отказался в период увлеченности слоганами, когда он рассматривал его в паре с апатией. Эти две модальности были отделены им друг от друга для того, чтобы иметь возможность обратить основное внимание симпатии, стиля работы, подходящего Гештальт-терапии. Разумеется, не симпатия заставляет говорить Улиссу, противопоставляемому Софоклом с Аяксом в бреду, его смертельным врагом: «Хотя Аякс меня ненавидит, я замечаю в нем, в его сумасшествии что-то и мое». Насколько подход к другому с симпатией, выдвигающий на первый план принцип «вместе», делает акцент на разницу, а, следовательно, на частичность (и частность), настолько же проникновение (Einfuehlung) или эмпатия, выделяющие принцип «внутри», позволяют одновременное сдерживание себя и другого, а, соответственно, и поля в его волновых аспектах. Возможно, именно здесь, в этой диалектике эмпатии и симпатии нам предоставляется возможность провести исследование.

Гештальт-терапия поднимает гораздо больше, чем только культуру глагола, наречия или существительного. Вспомните, как Лора Перлз в тот момент, когда необходимо было дать название этой новой терапии, которую впоследствии все узнали как «Гештальт-терапию», была несогласна и высказывала мнение, что если задаваться целью сохранить слово «Гештальт», предпочтительнее назвать ее “Gestaltung”, т.к. нас интересуют не статичные формы, уточняла она, и даже не в большей степени у живого человека, чем в теории, но процесс, формообразование поля, то, что дает Гештальт полю. В этом Вы все узнаете то, что мы называем Self. Self не может быть усвоен как существительное, как сущность, как субстанция, но как глагол, или лучше как наречие, т.к. он является творцом контакта, базового процесса поля.

Для тех из нас, кто занимается разработкой гештальтистской теории развития, следует незамедлительный вывод: речь не может идти о путанице в понятиях «развитие» и «онтогенез». Онтогенез является для человека его изолированным путем, даже если мы обращаемся к тому, что такие, как Эриксон и Шпиц, назвали эпигенезом с целью придания формата взаимодействия. Развитие же позволяет и другие подходы, дает возможность подчеркнуть другие последовательности фактов.

Дональд Мельтцер, британский психоаналитик, ученик Биона, в своей небольшой смелой статье под названием «Поле или периоды» подчеркивает необходимость четко придерживаться одной или другой точки зрения для того, чтобы не приходилось доказывать основательность ни одной из них.

Послушайте рассуждения этого современного автора: «Нельзя четко определить конкретный момент или этап в развитии, когда возникают классические феномены развития, оральность, зависимость, автономия и доверие. Эти феномены рассматриваются как линии развития, т.е. как продолжающиеся в течение всей жизни, а не как отдельные жизненные фазы. Они не подразумевают сенситивного периода, фазы, предполагающей чувствительность к воздействию и доминированию, на которой могут возникнуть необратимые фиксации».

И в продолжении: «Вполне вероятно, что период возникновения любого личного ощущуения очень чувствителен. Больше, чем к традиционным клиническим моментам развития, мы приписываем функцию сильного формирующего запечатления различным областям личного опыта. В период развития это запечатление является индивидуальным, формирующим и ограниченным по времени».

Многие из вас, конечно, узнают среди вышесказанного слова Даниэля Н.Штерна, чьи работы о мире межличностного у младенцев в последние годы повлекли серьезнейшие изменения в точках зрения психоаналитиков, а также психотерапевтов всех остальных направлений на вопросы клиники и развития.

Наш интерес к теории поля в очередной раз требует от нас (для получения возможности рассмотреть вопросы психопатологии также детально, как развития) бдительности и мудрости преждевременно не включать в обсуждение (и здесь соблазн велик, так как прост в достижении) работы изоляционистов, разрабатывающих данную проблематику, как более или менее изолированную субстанцию.

Из глагола и существительного мы, в обсуждении, отдаем предпочтение глаголу, и это происходит вследствие нашего интереса к идеям психоанализа. Существует серьезное и непреодолимое расхождение между психоаналитической точкой зрения (по крайней мере, мнениями некоторых психоаналитиков) и гештальтистской в той мере, в которой она опирается на феноменологический подход. Эта точка демаркации отношение к сознанию. Феномен не является состоянием или содержимым сознания, это то, что дается само по себе и только так. С того момента, как пережитый опыт начинает рассматриваться как объект, как один из многих объектов, сознательная жизнь становится «следствием или совокупностью реальных составляющих, называемых состояниями, содержимым или пережитым сознанием“» для которых сознание – накопительная емкость. Сам феномен содержит интенциональность и вследствие этого не является частью сознания, но чьего-то сознания, чей-то осознанности… Именно то, что феномен содержит в себе смысл, направление смысла, интенциональность позволяет определять его как феномен памяти, восприятия и т.д. Появление фигуры представляет собой не что иное, как появление направления, в котором рождается смысл, то о чем мы, иногда довольно некорректно, пытаемся говорить, как о потребности, являющейся фигурой стадии пре-контакта. Тогда уже сам цикл контакта, сопровождаемый процессом построения/разрушения Гештальтов, являет собой не что иное, как раскрытие этой интенциональности, направленности. Здесь функция Self определяет не содержание сознания, а интенцию, намерение. Спор, в котором сталкиваются психоаналитики и Гештальт-терапевты по вопросу роли бессознательного (психоаналитики упрекают гештальтистов в том, что те никогда не ссылаются на феномены бессознательного и это приводит к тому, что наш подход становится в один ряд с бихевиористским), возможно, надуман, т.к. в реальности Гештальт обращается к бессознательному, но к бессознательному прилагательному, а не к существительному, которое бы играло в подходе заключающую роль.

Только экзистенциальная терапия не может позиционировать себя, как анализ прожитого: она может быть понята только как вероятность, в то время, как именно в их «обнаружении» (связанном с бытием и смыслом) может быть постигнут опыт.

Чтобы подвести некоторые итоги размышлений о развитии теории и о методе Гештальт-терапии, я бы хотел еще раз напомнить об одном из главных отличий Гештальт-терапии, отличии, последствия на уровне метода которого, мы не закончили изучать: теория не сводима к психологии или психотерапии, но к Человеку, который не есть психология, к Человеку-В-Мире. Мы часто противопоставляем гештальтистские концепции Перлза гештальтистским концепциям Гудмена. Несколько раз мы попрекали Перлза его «эготизмом» (особенно, в связи с его «гештальт-молитвой»), который, возможно, открывает нам ошибку в интерпретации слова «молитва». В любом случае, если Гештальттерапия хочет быть «психотерапией Человека-В-Мире», она должна, как я и говорил на последнем конгрессе, перейти от позиции эгологической к позиции экологической. Если в Гештальт-терапии все сводится возможностям организма и к воздействию, которому он подвергает окружающую его среду, то необходимо также понять, в свою очередь, как Природа влияет на человека. Не нужно ли признать сочетание психологии Человека-В-Мире с метафизикой Мира-В-Человеке?.. Человек составляет неотъемлемую часть Мира, можем ли мы в этом случае утверждать наличие разницы между свободой человека и свободой Природы. “Stand out of the way”, писали Перлз и Гудмен в «Гештальт-терапии», апеллируя к одной известной таоистической формуле. Говоря психологическими терминами: «Отойди!». Устрани Я из поля организм/среда, чтобы уступить место «Self, субъекту органичного контакта, контакта с природой».

Основная идея Гудмена, а, соответственно, «Гештальт-терапии» определяется тремя фундаментальными измерениями, приписываемыми им человеческому существу: творческое измерение, измерение сексуальности и любви и общественное измерение.

Если современные Гештальт-терапевты и будущие Гештальт-терапевты не будут рассматривать страдания человека в поле, ограниченном только рамками Эго, то это приведет к их присутствию, к нашему яркому и эффективному присутствию в сообществе и к участию (при риске утопичности всей идеи) в культуре Я-Ты предпочтительно культуре Я-это и даже Я-Я.

Перевод Наталии Кедровой

 

 

0 ответы

Ответить

Хотите присоединиться к обсуждению?
Не стесняйтесь вносить свой вклад!

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *